Или мальчишку какого встретит — пристыдит:
— Смотри, брат, щиблеты-то у тебя каши просят. Скажи мамке. Да приноси — починю.
А порой прямо в дом заглянет:
— Давно уж, Пелагея Семеновна, топор точил тебе и ножи. Затупились небось. Давай-ка их. А завтра занесу точеные.
Обрадуется Пелагея Семеновна, захлопочет:
— И верно, Спиридоныч, пора поточить. Я сейчас…
Слава о золотых руках Егора Спиридоновича давно уже прошла по всем дворам Залужья и год от года крепла.
Да что там! Многие женщины его именем своих мужей не раз стыдили:
— Гляди ж ты! Не пьет человек, не курит. И руки какие! И людям подспорье, и себе выгода! А у тебя все одно: «Некогда! Работа!..»
3
Павка, конечно, знал Егора Спиридоновича давно, с малых лет. Но подружился с ним недавно, с весны. И хорошо подружился. Даже сам Егор Спиридонович теперь Павку дружком называет:
— А, пришел, дружок! Садись. Или дело у тебя какое ко мне?
Ведь бывает так на свете, что дружат ребята и взрослые. Павке скоро десять, а Егору Спиридоновичу на будущий год пятьдесят стукнет. И дружат. Хоть бы что!
А началась их дружба вот с чего.
Весной мать как-то попросила Павку снести Егору Спиридоновичу ведро.
— Вот, уронила, — сказала она. — Теперь течет.
Дома Егора Спиридоновича не оказалось.
— Он у себя в сарайчике, — сказала его жена. — Трудится.
Павка свернул за угол избы и подошел к открытой дверце сарая. Вернее, даже не сарая, а маленького домика с двумя широкими окошками и крышей, покрытой толем. В домике слышался шум точильного колеса.
— Можно? — спросил Павка.
Егор Спиридонович, в рабочем переднике и кепке, повернутой козырьком назад, остановил колесо.
— Заходи, браток! От Пелагеи Семенны? — И он весело потрепал Павку по голове.